загрузка...

Историк Александр Шубин: «Элиты, уставшие от санкций, могут заменить Путина»

Россия вступает в новый 2017 год, переживая непростые времена. С одной стороны — экономический кризис, падение доходов населения, низкие цены на нефть и нестабильный рубль.

загрузка...

Жить стало объективно хуже и сложнее. С другой стороны, обострилась внешнеполитическая ситуация: вмешательство в вооруженный конфликт в Сирии не оправдало ожиданий Москвы и, по большому счету, закончилось провалом.

На Украине продолжается вялотекущая гражданская война, прогнозировать, как будут развиваться отношения России и США после избрания там нового президента Трампа, довольно сложно, пишет Open Russia.

На этом фоне и медийные личности, и простые россияне то и дело вспоминают 1917 год и задаются вопросом, не повторится ли история столетней давности. Политолог Станислав Белковский пошел даже дальше, предсказав скорую смену «нынешнего цикла русской истории».

«По зороастрийскому гороскопу нынешний цикл русской истории завершается в марте 2017 года. Ждать осталось недолго. Сменится вектор развития русской политической истории», — сообщил он, как бы повторяя слова украинского астролога Влада Росса (на которого любит иногда ссылаться политолог) о сложном годе для российской политики.

С другой стороны, еще в XIX веке немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель говорил: «История повторяется дважды. Первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса».

Историк и общественный деятель левого толка Александр Шубин рассказал, есть ли какая-то схожесть в исторических процессах нашего времени и столетней давности, стоит ли в 2017 году ждать нового 1917-го и почему революция — это не всегда плохо.

— Что из себя представляла Российская империя ровно сто лет назад, к концу 1916 года?

— Нынешние споры о том, в каком состоянии была Россия между двумя революциями — это споры о том, стакан наполовину пуст или наполовину полон. Те, кто защищают Российскую империю, всегда найдут что-то хорошее. Ну и критикам тоже есть, что сказать.

Те глубокие социальные причины, которые привели к революции 1905 года, к концу 1916 года сняты не были. Не помогла и столыпинская реформа, которая по своим масштабам была просто несопоставима с главными проблемами Российской империи. Я напомню, что речь идет об аграрном, рабочем, национальном вопросах и о неэффективности самодержавия.

Случилась бы Первая мировая или нет, новой революции в России было не избежать.

Это не было сделано до 1914 года, и летом того же года рабочие снова строили в Петербурге баррикады.

Война на время сняла это напряжение. Это была такая анестезия, которая обернулась еще большей болью, потому что самодержавие финансировало войну инфляционным образом и с помощью заимствований.

В итоге рубль начал падать, и все социальные проблемы, которые раньше были распределены между слоями трудящегося населения более-менее равномерно, теперь ударили прежде всего по городским низам, по рабочему классу.

В 1917 году крупные города, особенно Петроград, стали бомбой замедленного действия. Во-первых, из-за инфляции. Во-вторых, из-за крайней неритмичности работы военной промышленности, которая, выполнив заказы, могла распустить рабочих — образовывалась огромная толпа безработных.

Плюс серьезные перебои в работе транспорта, связанные с перевозкой войск, общей неэффективностью государственного регулирования. Были и острые внутриэлитные конфликты из-за недоделанности революции 1905-1907 годов. Безвластная дума превратилась в очаг интриг и элитарного недовольства.

Во всех отношениях Россия шла к революции, которая не стала случайностью. Вопрос был только в том, когда она произойдет: до, после или в разгар войны. России не повезло, потому что осуществился третий вариант. Это придало самой революции милитаризованный разрушительный характер. Когда миллионы людей вооружены, очень трудно обойтись без стрельбы.

Иногда говорят, что революция — это всегда стрельба. Это не совсем верно, особенно в нашем XXI веке. Но то, что революция 1917 года происходила на фоне мировой войны, привело к тому, что не удалось избежать гражданской войны.

— Вы обрисовали Россию 1916 года со слабой думой, с внутриэлитными конфликтами, с социально-экономическим кризисом и высоким уровнем безработицы. Эта картина напоминает вам нынешнюю Россию?

— Есть достаточные большие различия между этими двумя Россиями. Понятно, что на поверхности лежат определенные сходные черты. Например, в обоих случаях это преимущественно авторитарный режим.

Но дума сто лет назад была посвободнее нынешней. Не все депутаты там были верноподданными Его Величества. Тогда допускались некоторые радикальные речи, направленные против первого лица. Были такие ораторы, как Александр Керенский и Павел Милюков с его знаменитой речью «Глупость или измена».

С другой стороны, тогда не было интернета, его наличие сейчас немного спасает искателей информации, потоки которой не управляются властью. В наше время сократилась и архаизировалась вертикальная мобильность, что тоже роднит нас с началом ХХ века.

Фундаментальное различие в том, что сто лет назад общество было преимущественно аграрным, а сейчас — преимущественно городское. И с теми россиянами прошлого мы ― очень разные люди.

Аграрный вопрос трансформировался в территориальный. Мы боремся не с малоземельем, а с малоквартирьем и необустроенностью дворов и городской инфраструктуры.

Рабочий класс не играет такой роли, как в начале ХХ века, но вопрос о зарплате и правах человека труда касается и рабочих, и служащих, и других средних слоев. Никуда не исчез национальный вопрос. Так что социальный кризис проявляется в начале XXI века в новых формах.

Мы чрезвычайно зависимы от техногенных сбоев и связанной с ними дезорганизации. В начале ХХ века не подвезли черный хлеб, и возмутились те, кто не мог себе позволить белого. А сейчас в какой-то момент может выключиться электроснабжение или теплоснабжение, и в крупных городах люди просто замерзнут. То есть мы живем в еще более опасное время.

С другой стороны, мы не ведем полномасштабную войну. Мы участвуем в конфликтах низкой интенсивности. Это отравляет финансовую ситуацию, и в этом плане социальный механизм ухудшения ситуации похож. Но у нас нет такого количества возмущенных вооруженных людей.

— Получается, кровавых событий ничего не предвещает?

— Увы, кровавую бойню можно устроить очень быстро, просто завезя оружие в какой-то депрессивный регион. Мы это наблюдаем на примере Украины. Поэтому тут нет никаких гарантий, я говорю о том, что в среднем наше общество сейчас гораздо менее милитаризовано, но гораздо более шатко, хрупко и уязвимо.

— Вы упомянули Украину, и тут можно было бы чисто теоретически сравнить 1914 год и Первую мировую и 2014 год и Крым.

— Да, я и два года назад говорил, что за 14 годом иногда приходит 17-й. Впрочем, я не придаю значения «магии цифр». Так уж получилось, что важными датами для нашей страны оказались 1914 и 2014. Надо понимать, что 2014 год был следствием, а все началось раньше, с кризисом 2008-го, с Болотной площадью, с рецессией 2013-го. Режим, столкнувшись с политическим и экономическим тупиками, нашел такой путь снятия противоречий. Но, как и в случае с Первой мировой, это лишь анестезия, и все социальные проблемы возвращаются бумерангом.

— Если говорить о 2011, то Болотная была каким-то исключительным феноменом, или она связана с цикличностью российской истории?

— Это такая пародия на 1905 год, выступление средних слоев, особенно интеллигенции. Но без рабочего класса и крестьянства.

Тогда Левый фронт пытался поставить социальную проблематику в центр, формально социальная программа даже была провозглашена на массовом митинге в июне 2012 года, но либеральные и прочие СМИ это замолчали.

Если бы стало известно, что оппозиция борется за социальные права, то протест стал бы интересен всем в стране. Но либералы упрямо держались за лозунги о смене власти, первого лица. А начиналось еще смешнее — с возмущения, что одни пропрезидентские партии обманули другие пропрезидентские партии. Эти проблемы не заинтересовали миллионы россиян — только десятки тысяч.

В 1905-м и 1917 годах в центре рядом с политикой с самого начала стояли социальные вопросы. Во время Перестройки движение против коммунистов довольно быстро сомкнулось с рабочими массами, с шахтерскими и прочими движениями. Поэтому оно было успешным. Блокируя борьбу за социальные права, которая могли заинтересовать миллионы людей, либералы в известной степени обрекли Болотную на провал.

Хотя власть боялась этого движения. На дворе экономический кризис, власть ничего не может с ним сделать, социальные права людей не обеспечены. И если бы серьезная оппозиция выдвинула социальные лозунги, то был бы большой резонанс. Крым в 2014 году на какое-то время заморозил эту проблему.

— Получается, наши либералы не смогли дотянуть до той планки, которую преодолело общественное движение в 1905 году?

— Они этого не захотели. Все они озабочены проблемами парламентских выборов и защитой частной собственности, причем не только от Кремля, но и от народа. Как говорил Герцен, декабристы страшно далеки от народа.

Может быть, на Болотной либералы держали в голове, что этих левых только подпусти, и они тут же создадут какой-нибудь Совет и начнут с массами действовать в интересах масс. Этого, конечно же, либералам не всегда хотелось бы.

— К вопросу о левых. Почему у нас не видно левых, и вместо них выступает националист Алексей Навальный?

— Во-первых, националист Навальный не выступает вместо левых. Он выступает как нормальный правый, коим он и является.

Дело не в том, что у нас нет левых. Их у нас много. Но некоторые не на воле. Левые организационно не обладают тем же потенциалом, что либералы и националисты. Буржуазное общество устроено так, что здесь важнейшую роль играет финансирование.

100 лет назад не было медийности, 70% населения банально не умели читать. И стоило прийти пропагандисту и начать говорить рабочим об их правах, народ зажигался и понимал, что ему это интересно. Сейчас тот же средний горожанин-мещанин либо вовлечен в телевизионное пространство, где никаких оппозиционных левых по определению быть не может, либо вовлечен в интернет, где левых много, но возможностей организовать систематическую пропаганду своих идей у них мало.

Особенно если сравнивать с профессиональными пропагандистами из правых лагерей, где есть финансирование со стороны заинтересованных во всем этом буржуазных, властных группировок.

Левые — это такие друзья народа, которым за это не платят. Поэтому в относительно устойчивом буржуазном обществе они слабей. Но если начнутся какие-то потрясения, то все быстро меняется. Левый фронт удалось за считанные месяцы раскрутить в организацию с общероссийской известностью практически без финансирования, на голом энтузиазме. Но он был разрушен.

Отчасти из-за разногласий по Крыму, отчасти из-за репрессий со стороны властей. Хотя это был интересный эксперимент, который доказал, что можно очень быстро и практически без денег раскрутить левую организацию в случае начала любого движения масс.

Это в начале 2014 года понял миллиардер Глеб Фетисов, который объединился с умеренными левыми политиками — Ильей Пономаревым, Дмитрием и Геннадием Гудковыми. Санкции последовали немедленно, Фетисов оказался за решеткой по недоказанным до сих пор обвинениям. Потом его выпустили, но не думаю, что он будет чем-то таким заниматься в обозримом будущем. Урок был показателен.

Если по поводу Михаила Ходорковского, оказавшегося в такой же ситуации, резонанс длился несколько лет, то применительно к Фетисову СМИ были весьма немногословны. Его политический проект был полностью разрушен просто потому, что он был опасен. Социальная и экологическая тематики, подкрепленные большими деньгами, были серьезной опасностью для Кремля.

Когда речь идет о левых бессребрениках — это один разговор. А когда появляется человек с деньгами, да еще и с левым уклоном, власть принимает меры немедленно. На мой взгляд, для нее это самоубийственная политика.

Для националистов, фигурально выражаясь, оторвать голову и бросить ее в толпу — это милое дело. А либералы после всего произошедшего за последние годы тоже особо стесняться не будут.

— В 1917 году мощное движение большевиков оказалось для многих неожиданностью: в предыдущие годы они считались скорее политическими маргиналами. Не может ли и у нас получиться так, что в случае революционной ситуации на первый план вдруг вылезет «непонятно кто»?

— Большевики были вполне понятным движением, известным в социалистических кругах. Но тут надо обратить внимание на то, что те, кто в январе 1917 года считался маргиналом, оказались в основе мейнстрима уже в апреле 1917 года.

Все меняется очень быстро. В случае какого-то крупного социального потрясения могут появиться не только большевики. Нас удивят новые люди. Никто не знал в 1903 году ни попа Гапона, ни лейтенанта Шмидта, а в 1905 году они стали лидерами крупных движений. Это, кстати, очень возмущало социал-демократов.

Потому что они считали, что представляют интересы рабочего класса, а этот класс пошел «непонятно за кем». Я думаю, многих политиков будет ждать такое разочарование. Но мы живем в медийном обществе. Раньше было важно, кто контролирует войска, сейчас — кто контролирует мозги.

— В 1914 году из-за войны СМИ столкнулись с цензурой. У нас с 2014 года и Крыма наблюдается та же ситуация...

— Цензура в Российской империи существовала всегда. Не нужно в этом плане идеализировать империю, говоря, что цензура появилась только в 1914 году. Тогда были просто введены более жесткие правила применительно к фактам, связанным с военными действиями.

И во время войны это, наверное, даже правильно. Кроме того, любой желающий мог спокойно прочитать ту же речь Милюкова, которая выходит за пределы «академичной» критики самодержавия.

Что касается нашего времени, то у нас тоже всегда была цензура. Самые свободные времена для телевидения — это 1991 год. Затем критика нового капиталистического порядка вызвала запретительные меры. Поэтому здесь никаких иллюзий не надо строить. Авторитаризм в России вытекает не из прихода Путина, а из расстрела Белого дома.

Но если мы стоим на исторической, а не конъюнктурной точке зрения, то важно понять, почему формируется такой режим. Происходит это потому, что есть очень большое социальное напряжение. Наша страна в социально-экономическом плане деградирует в сторону Третьего мира. А люди привыкли быть горожанами и гражданами, а не крестьянами, а то и крепостными. И когда есть такая внутренняя социальная напряженность, то одних духовных скреп недостаточно. Здесь нужна авторитарность, чтобы удерживать эту социальную систему.

— Путин чем-то напоминает вам Николая II?

— Есть некоторые характеристики, которые роднят их. Когда Николай II был свергнут, все стали говорить, что он слабый государь. А Путин у нас считается вроде как сильным. Но Николай II был упрямым консерватором, он был сильным в плане следования своим представлениям о жизни.

Он был неуступчивым, несгибаемым консерватором, уступающим только революционной силе. И в этом отношении Путин тоже упрямый консерватор. Сейчас он, правда, сдвинулся в национал-консерватизм, но это тоже было характерно для Николая II во время войны: он мечтал о Дарданеллах, о единой Польше под своим скипетром и тому подобном.

Консерватизм ведет страну в тупик, потому что он идет поперек ветра перемен. Можно либо следовать мировыми тенденциями, либо пытаться на них влиять. В последнем случае нужно иметь какой-то проект, которого у Путина нет, он просто собирается консервировать то, что есть.

Надеясь обрести идею, стратегию, Путин добавил к консерватизму патриотизм. Если под ним имеется в виду любовь к Родине, то все, я думаю, будут за. Но если делать из этого идеологию, то патриотизм становится синонимом национализма, сплочения нации вокруг государства и его лидера.

Национализм в России крайне разрушителен, потому что у нас многонациональная и социально разделенная страна. Сплотить таким образом людей не получится. В этом плане Николай II и Путин похожи, и это для ситуации опасно. Но это не значит, что произойдет все точно так же, как с царем.

— А если произойдет?

— Даже если убрать Путина, то останется сплоченная элитарная группа. Поэтому рассуждения на тему «без Путина все наладится» — это из серии самых наивных надежд либералов февраля 1917 года.

Да, в случае ухода Путина система начнет трансформироваться, будут выдвигаться новые вожди, которые станут драться друг с другом, возникнут трещины. С другой стороны, элита может сама убрать Путина, и он будет сразу заменен на какую-то другую пиар-удачную личность.

Например, на Сергея Шойгу или Дмитрия Рогозина. А у этих людей кроме консерватизма есть еще что-то в голове. И скорее всего внутриэлитные сдвиги принесут перемены, но, вероятно, не те, что ожидает либеральная оппозиция. Приходится читать, что уход Путина приведет к либерализму. А почему не к более суровой националистической диктатуре?

— Еще считается, что если убрать Путина, то Россия развалится.

— Россия может развалиться как без него, так и с ним. Образования федеральных округов, переориентация сырьевых потоков на восток, от Европы — это шаги к ослаблению конструкции России. Хотя если ей суждено распасться, как СССР, к этому могут привести более серьезные, глубинные причины, чем смена человека в кресле в Кремле.

Но вот политического либерализма я в случае его ухода не ожидаю.

И вернуть страну в гавань тихого Третьего мира. Но это тоже будет авторитарный режим, людям не нравится жить в Третьем мире. Новым правителям придется сдерживать народ, они тоже будут тяготеть скорее к Пиночету.

— И что же тогда делать?

— России нужны социальный поворот, самоуправление, ремодернизация и регулирование. Социальный поворот к приоритету социальных задач означает, что сначала надо повысить уровень жизни работников, защитить социальные права, и только потом, по остаточному принципу — обеспечение элит. А сегодня у нас сначала «золотые парашюты», бомбардировки Сирии и прочие игры элит.

Чтобы укрепить политическую конструкцию и избежать распада через конфликт элит, России нужно развивать самоуправление и федерализм, которые позволят дополнить неустойчивую государственную вертикаль корневой горизонталью, когда принятие решений прорастает в толщу народную, не отрывается от нее. Наша конституция 1993 года потому и не выполняется, что она состоит из демократического фасада и авторитарного ядра. Пока победило второе, а нужно — чтобы демократические принципы вошли в практику.

Ремодернизация должна остановить экономическое сползание на периферию, но она не может быть фронтальной, как в 1930-е годы. Нет ни средств, ни такого количества крестьян. Ремодернизация может быть очаговой, ориентированной на постиндустриальные технологии — прежде всего социальные.

Постиндустриальное общество — это не просто компьютеры и отмыв денег через «Сколково» и под флагом «экспорта IT». Это организация самоуправляющихся наукоградов с новым образом жизни, ориентированном на обеспечение социально-технического творчества.

Экономика должна публично регулироваться, особенно добыча сырьевых ресурсов, которые природа подарила всей стране, а не отдельным хозяевам. Регулирование должно быть прозрачным, подчиненным понятным правилам, индикативным.

— Сейчас у нас очень любят вспоминать руку Госдепа, оранжевые революции, агентов Запада. И ведь перед революцией 1917 года было примерно то же самое, только все стрелки переводили на Германию. Доказывает ли наша история, что опасения по поводу вмешательства иностранных государств не были напрасными?

— Доказательство существенной роли тайного внешнего влияния на события 1917 года не найдено.

Мы помним, что большевики пришли к власти на почве широкого стремления к миру и выходу из войны. Поэтому чем больше сейчас говорят о том, что внешние силы виноваты во всех наших бедах, тем потом слабее будет сопротивление, даже если Запад будет реально что-то делать против России. В нашей ситуации это рассказ про мальчика, который кричал «волки, волки!».

Сейчас, на мой взгляд, влияние Запада на наши дела минимально. Его влияние даже на ход арабских или оранжевых революций было минимальным. Запад просто реагировал на происходящие социально-политические взрывы.

Что нам показывает 1917 год? Немецкий генштаб не снабжал деньгами Ленина, сейчас это доказано. Немцы пытались кого-то финансировать, но, в основном, сепаратистов. Антанта помогала Керенскому, в том числе и деньгами, но это его не спасло.

Другая сторона этого вопроса — это оранжевая революция как технология. Такой метод наступления на власть и даже ее свержения был придуман не какими-то американскими политологами, а советскими неформалами, советскими гражданами во время Перестройки. И вдохновляла их в том числе октябрьская стачка 1905 года — первая в ХХ веке успешная кампания гражданского неповиновения. Это сочетание митингов, самиздата, энтузиазма — без оружия и против власти.

А потом в ходе последующих оранжевых революций просто использовался этот перестроечный опыт, но уже без социального содержания. Поэтому это лишь псевдореволюции. Это способ выпускания пара: антураж делается революционный, а результат подменяется.

Например, Янукович подменяется на Порошенко, а суть режима остается прежней, плутократической. И если такая технология будет применена в России, то будет жалко тех, людей, которые погибнут на баррикадах ни за что. Если уж вступать в решительно столкновение с властью, то только во имя глубоких социальных перемен, а не лица в телевизоре.

— Нас уже последние несколько лет пугают всевозможными революциями. И при этом закручивают гайки. Но не кажется ли вам, что наши генералы готовятся к предыдущей войне?

— Применительно к митинговой революции, все-таки, видимо, готовятся не к предыдущей. Потому что более успешной технологии пока никто еще не придумал. Но надо поздравить наших генералов — Путина и его свиту — в том, что они смогли дискредитировать ненасильственную революцию, показав на примере Украины, что она может привести к полномасштабному насилию без существенного социального смысла.

Он называется «гибридная война»: берутся бедные люди, им выдается оружие, у них за спиной появляются опытные военные специалисты, а при необходимости — и военные подразделения. Раздуваются националистические страсти.

Оказывается мощное медийное воздействие. ХХ век видел много подобных локальных конфликтов на национальной и социальной почве, но сегодня медиа учатся раздувать их искусственно в геополитических целях.

Эта война похожа на оранжевую революцию тем, что в ней нет социального смысла, во власти просто меняются группировки. Но к этому еще и добавляется насилие. В итоге, такая «гибридная война» — это смена шила на мыло, но с партизанским антуражем.

Цель, например, какого-нибудь Игоря Стрелкова — просто переместить границу. А шахтеры, трактористы и учителя что в России, что на Украине продолжают жить плохо. И они от сдвинувшейся границы не получают ничего, но война отнимает у них многое.

Поэтому я считаю, что важно развивать ненасильственные политические средства борьбы. Здесь лично я ставлю на борьбу за сознание. Нужно напоминать людям о своих социальных интересах, которые важнее мифического «вставания с колен» и «зато теперь нас уважают». Россию не стали больше уважать после 2014 года. Скорее наоборот. А жить она стала хуже.

Это говорит о том, что информационное оружие — это очень сильная вещь. Пока власть ставит на телеагитацию, сбрасывая на головы масс горы информационного мусора, нужно спокойно вести точечную пропаганду актива, офицеров будущих информационных армий. Здесь необходимо продвижение ясных принципов, рациональности и правды. Нужно упрямо говорить людям о ложности конспирологических теорий и необходимости социальных преобразований.

— И, все-таки, разделяете ли вы точку зрения о том, что история России циклична?

— Как историк я не могу разделять эту точку зрения полностью. Ближе к реальности взгляд на историю как на спираль. Но, по моему мнению, история — это фрактал. Многое повторяется в определенном порядке, но далеко не все. Нет полной цикличности пути, из пункта А в пункт А, а это движение из пункта А в пункт Б. Это называется прогрессом, что предполагает надежду: Б будет лучше, чем А, даже если по дороге нас встретят трудности и беды.

На каждом этапе этих перемен история делает своего рода круг, повторяются многие детали, которые мы уже видели. Но мы перешли от аграрного традиционного к индустриальному городскому обществу и надеемся продвинуться дальше к ценностям творчества, гуманизма и благосостояния.

Наполеон может не попасть на войну, Ленин может не найти свой пломбированный вагон, Корнилов может сбежать с поля боя в самый ответственный момент. Все эти ниши есть, но в разные периоды их занимают разные люди, поэтому история никогда не повторяется полностью.

— И получается, что в 2017 году история может повториться примерно такими же событиями, что и в 1917 году, только с определенными отличиями?

— Мы уже говорили о фундаментальных отличиях эпох и об их сходстве. Чтобы определить, что будет преобладать, нужно проводить специальное научное исследование, анализировать очень большой объем фактического материала. Но это мало кому нужно. Сейчас идет борьба идеологий, а не рациональных прогнозов. Я могу лишь сказать, какие есть варианты.

С 2008 года из-за предсказанного нами мирового кризиса активизировалась мировая история, потом и российская. Все ищут выход из кризисного «конца истории». Но процесс деградации и гниения будет только ускоряться, пока не будет предложено новой модели общества, к которой можно идти, причем востребованной элитами и массами.

Из этого положения есть четыре пути. Во-первых, можно брести назад по этому хребту, и это будет наша нынешняя консервативная гниющая модель периферийного типа с вялым авторитаризмом.

Во-вторых, можно развернуться к ремодернизации, что невозможно без социального поворота. Но тяжело карабкаться по хребту вверх. Хватит ли воли и понимания у элит — очень сомневаюсь.

В-третьих, мы можем свалиться в фашизм, в более жесткий тоталитарный режим. Он может оказаться недолговечным, если с фашизмом начнут бороться по-настоящему. Он напугает мир, и тогда, я боюсь, ящики с оружием могут отправиться на Кавказ и Урал. Или еще что-то придумают аналогичное.

Но фашизм может устоять, прикрывшись псевдосоветским фасадом, и даже попытаться начать ремодернизацию старого типа, методами 30-х годов. Постиндустриальный уклад так не получится. Но восстановить что-то вроде народно-хозяйственного комплекса СССР можно.

В-четвертых, не исключена революция, которая может иметь несколько форм. С одной стороны, может быть псевдореволюция либералов, но от этого Болотная оказалась хорошей прививкой.

С другой — революция националистов, которая крайне разрушительна для России и опасна для всего человечества. С третьей — социальная революция, которая тоже может стать формой социального разворота, но весьма разрушительного.

Очень важно при любой форме социального и ремодернизационного разворота отстаивать его ненасильственные, гуманистичные, демократичные формы. Впрочем, Ленин тоже много говорил о демократии, но затем ему пришлось выбирать между самоорганизацией и марксистским социальным проектом, с которым не соглашалась значительная часть трудящихся.

— Все три перечисленных варианта звучат жутко. Самым безопасным кажется бесконечное движение по хребту.

— Оно не бесконечное. Пока это движение назад: от советского индустриального общества во времена Александра III. Мы расходуем в обратном порядке наши тяжелым трудом добытые достижения индустриальной цивилизации.

Я думаю, что путь демократической, социальной с элементами постиндустриальной ремодернизации (что само по себе является революцией) — это был бы наиболее благоприятный сценарий для России.

новости сети
comments powered by HyperComments
главное
мнения
главное за сутки
последние новости
соцсети
лента блогов
лучшие блоги за сутки
tabloid
фото glavpost
История